Ко всему происходящему Чувьюров отнесся, казалось, совершенно спокойно. Лишь выходя из кабинета, осторожно переступив растекшуюся по полу кровь, он оглянулся и произнес странные слова:

- Дело прочно, когда под ним струится кровь...

И вышел, ссутулившись, глядя себе под ноги.

***

Санитары вынесли охладевшее тело Оськина в малиновом пиджаке, залитом кровью, конвоиры увели старика, Шаланда еще раз убедился, что штык спрятан в ящике письменного стола. Повертев в руках серую папку с несколькими страничками уголовного дела, он и ее сунул в стол. Посидел, нависнув над столом, и принялся медленно рисовать толстым пальцем причудливые узоры на пыльном стекле. Вздохнул раз, другой, все тяжелее, безысходнее и лишь после этого решился поднять глаза на Пафнутьева, вернее, на его спину - тот стоял у окна и вслушивался в перезвон весенних капель по жестяному карнизу.

- Что скажешь, Павел Николаевич? - спросил Шаланда каким-то осевшим голосом.

- Если такая погода простоит еще неделю - деревья зазеленеют, травка покажется.

Пафнутьев повернулся, окинул взглядом кабинет, где только что разыгрались кошмарные события, и присел там же, у окна, поджав под себя ноги, как бы опасаясь впачкаться в густую оськинскую кровь.

- И это все, что ты можешь сказать?

- Ты знаешь, Шаланда, что есть жизнь человеческая?

-Ну?

- Жизнь человеческая - это яркий, благоуханный цветок на солнечном весеннем лугу... Пришел козел и съел.

- Ну? - не понял Шаланда.

- Убрать бы надо,- проговорил Пафнутьев.- В кровище тут все у тебя... Ступить негде.

Шаланда мгновенно обиделся, налился краснотой, но сдержался, промолчал. Через некоторое время, видимо, дошло до него, что не издевается Пафнутьев, не насмехается над его бестолковостью, а дело предлагает, единственное, что сейчас действительно необходимо сделать.